«Это январь. Зима».
Видео-инсталляция ко дню памяти Иосифа Бродского

❼ 18+ ❻ Экспозиция «Иосиф Бродский. Натюрморт»

Иосиф Бродский скончался в ночь на 28 января 1996 года, тридцать лет назад.

В этот день обычно вспоминают два его пророчества: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я» и «Он умер в январе, в начале года».

Последнее — начало стихотворения памяти Томаса Стернза Элиота, умершего 4 января 1965 года. Бродский умер в день памяти другого нобелевского лауреата — Уильяма Батлера Йейтса. А 29 января — годовщина смерти Роберта Фроста, чья фамилия («мороз») подходит автору легендарного стихотворения «Остановившись у леса снежным вечером».

Зима — время года, созвучное поэтике Бродского, предельно честной, до суровости. «Как хорошо, что до смерти любить // тебя никто на свете не обязан» — точно не летняя фраза. Экзистенциальное одиночество, ощущение себя наедине с мирозданием, которое не обязано облегчать тебе жизнь, и вообще, ничего тебе не должно. Застывшая в снегах и льдах природа у Бродского олицетворяет время, внутри которого ничего не происходит, оно просто идет (тик-так, тик-так).

И это не хладнокровная констатация. Бродский — страстный поэт, способный видеть обжигающую красоту в замерзшем пейзаже, отчужденном от шелеста листвы и прочих атрибутов, тянущих за собой «робкое дыханье» и «трели соловья». Это осознание небытия — остывшего тела, ставшего частью времени, заплатившего долг «вычитанию», когда кровь стала «холодней реки, промерзшей до дна».

Жизнь моя затянулась. В речитативе вьюги
обострившийся слух различает невольно тему
оледенения.
<…>
Сильный мороз суть откровенье телу
о его грядущей температуре
либо — вздох Земли о ее богатом
галактическом прошлом, о злом морозе.

«Эклога 4-я (зимняя)», 1977, отрывок

Если и есть зримое движение в данной зиме, то это метель, которая «занесла все это — // города, человеков, но для начала — зелень». Она ворвалась в наш Натюрморт на несколько дней, укутав стены бесконечным снегопадом. Печальным, нуарным, как зима Бродского. Он создал уникальную картину этого времени года, резко выделяющуюся на фоне гениального (без иронии) «мороз и солнце; день чудесный!» в русской поэзии. Его зима завораживающе прекрасна, но, скорее, как Ад у Данте, уверенного, что там не пекло, а лед. А что тогда в Раю?

«Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай — тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос — в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду. Бытие в тупике ничем не ограничено, и если можно представить, что даже там оно определяет сознание и порождает свою собственную психологию, то психология эта прежде всего выражается в языке». Так Бродский начнет статью о «Котловане» Андрея Платонова, умершего, кстати, 5 января 1951 года. Оба — гениальные носители языка и при жизни, и после шага «в Хронос», ибо часть речи осталась.

Остались и вещи, которые мы перечитываем (и пересчитываем). Пролистывая даты на календаре 1996 года, остановившемся в бруклинской квартире Бродского на первой, январской, странице.

Метель в Массачусетсе

Виктории Швейцер

Снег идёт — идёт уж который день.
Так метёт, хоть чёрный пиджак надень.
Городок замело. Не видать полей.
Так бело, что не может быть белей.

Или — может: на то и часы идут.
Но минут в них меньше, чем снега тут.
По ночам темнота, что всегда была
непроглядна, и та, как постель, бела.

Набери, дружок, этой вещи в горсть,
чтоб прикинуть, сколько до Бога вёрст.
Знаешь, не зря пейзаж весь январь молил —
и дошло! — насчёт даровых белил.

Будто вдруг у земли, что и так бедна,
под конец оказалась всего одна
сторона лица, одна щека.
На неё и пошли всех невест шелка.

Сильный снег летит с ледяной крупой.
Знать, вовсю разгулялся лихой слепой.
И чего ни коснётся он, то само
превращается на глазах в бельмо.

Хоть приёмник включить, чтоб он песни пел.
А не то тишина и сама — пробел.
А письмо писать, вид бумаги пыл
остужает, как дверь, что прикрыть забыл.

И раздеться нельзя догола, чтоб лечь.
Не рубаха бела, а покатость плеч.
Из-за них, поди, и идут полки
на тебя в стекле, закатив белки.

Эх, метёт, метёт. Не гляди в окно.
Там подарка ждёт милосердный, но
мускулистый брат, пеленая глушь
в полотнище цвета прощёных душ.

1991, Саут Хедли

Куратор: Анастасия Филиппова
Текст: Павел Котляр
Рабочая группа: Светлана Грушевская, Андрей Пилипчук, Николай Чубатый